Яунупс: Рига отстает от Вильнюса и Таллина! Нужны досрочные выборы (9)

Radio Baltkom
Stockvault.net

В Риге обязательно должны состояться внеочередные выборы, и дума должна быть созвана на пять лет, сказал в эфире радио Baltkom  член правления “Для развития/За!” Эдгарс Яунупс.

“Наше объединение считает, что год в жизни самоуправления — это очень много. За год можно потерять четыре года в борьбе за первое место среди столиц стран Балтии. Вильнюс сейчас очень быстро развивается… Рига, которая десятилетие была городом номер один в Балтии, сейчас точно стоит на третьем месте. Таллин какое-то время назад тоже нас обошел. Не хочется до очередных выборов терять еще год в состоянии летаргического сна, куда попала предыдущая власть. Сейчас даже неясно, кто нынешняя власть в Риге. Было бы безответственно сделать выборы на год, а не на пять лет. Пять лет – это самое умное и подходящее решение для ситуации в нынешнее время”, – сказал Яунупс.

Как сообщалось, президент решил приостановить вступление в силу поправок, которые предусматривают избрание Рижской думы на срок более пяти лет в случае роспуска нынешней думы и досрочных выборов.

Поправки предусматривают новый порядок на случай, если дума распускается в момент, когда до окончания срока ее полномочий остается от 9 до 24 месяцев. Предусмотрено, что после роспуска в срок полномочий новой думы войдет и оставшийся срок прежней думы, и полный четырехлетний срок полномочий новой думы. Авторы законопроекта мотивируют свои предложения более эффективным использованием финансовых средств, которые необходимы для проведения выборов.

Президент приостановил вступление поправок в силу по запросу парламентской оппозиции. В связи с задержкой их провозглашения правящая коалиция отложила также рассмотрение в Сейме законопроекта о роспуске Рижской думы.

Приостановленные подобным образом поправки необходимо передать на референдум, если за это подпишется по крайней мере десятая часть избирателей. В Латвии открыто 358 пунктов сбора подписей, за рубежом – 41.

  1. Я не понял , мы литовцев или эстонцев должны в Рижскую думу
    выбрать на пять лет чтобы оторваться?
    А что с Сеймом или мы оторвались
    от эстов и литов так сильно, что не
    догним никогда?

  2. Если правительство нарушает права людей, то восстание — их священное право и обязанность».
    Это надпись перед парламентом Исландии. Не пора и нам такую-же

  3. Если правительство нарушает права людей, то восстание — их священное право и обязанность».
    Это надпись перед парламентом Исландии. Пора и нам так-же

    • Дед Щукарь с восторгом принял назначение его в постоянные кучера при
      правлении колхоза. Поручая ему двух бывших кулацких жеребцов, оставленных
      при правлении для служебных разъездов, Яков Лукич говорил:
      – Блюди их, как порох в глазу! Чтоб они у тебя были в теле, гляди –
      шибко не ездий, не перегони. Вот этот серый Титков жеребец – племенной, да
      и рыжий хороших донских кровей. Езда у нас не дюже большая, скоро будем их
      к маткам припущать. Ты за них – ответчик!
      – Скажи на милость! – отвечал дед Щукарь. – Да разве же я с коньми не
      знаю, как обойтись? Уж я-то их перевидал на своем веку. Волос на иной
      голове столько нету, сколько их через мои руки перешло.
      А на самом деле за всю Щукареву жизнь “перешло через его руки”
      всего-навсего две лошаденки. Причем одну из них он променял на корову, а
      со второй произошла следующая история. Лет двадцать назад Щукарь, будучи
      сильно навеселе и возвращаясь из хутора Войскового, купил ее у проезжих
      цыган за тридцать целковых. Кобылка, когда при покупке он осматривал ее,
      на вид была кругла, масти мышастой, вислоуха, с бельмом на глазу, но очень
      расторопна. Дед Щукарь торговался с цыганом до полудня. Раз сорок били они
      по рукам, расходились, опять сходились.
      – Золото, а не кобылка! Скачет так, что – закрой глаза, и земли не
      видно будет. Мысля! Птица! – уверял и божился цыган, брызжа слюной, хватая
      сомлевшего от устали Щукаря за полу куртки.
      – Кутних зубов [кутний зуб – последний коренной зуб] почти не осталось,
      на глаз кривая, копыта все порепанные, вислопузая… Какое уж там золото,
      горючие слезы, а не золото! – корил дед Щукарь лошадь, страстно желая
      чтобы цыган сбавил последний рубль, из-за которого и расходились они в
      цене.
      – Да на что тебе ее зубы? Меньше корму сожрет. А кобылка молодая,
      разрази бог. Дите, а не кобылка, зубов же лишилась от нечаянной болезни. И
      при чем ее бельмо тебе? Да это и не бельмо, раковинка! И копыта срастутся,
      почистятся… Кобылка сива, не очень красива, да ведь тебе же с ней не
      спать, а на ней пахать, верно говорю! Ты приглядись, отчего она пузатая –
      от силы! Бежит – земля дрожит, упадет – три дня лежит… Эх, папаша! Ты,
      видно, за тридцать монет рысака хочешь купить? Живого не купишь, а сдохнет
      – тебе и даром махан отдадут…
      Спасибо, цыган оказался человеком доброй души: поторговавшись, он
      сбавил и последний рубль, из полы в полу передал Щукарю повод недоуздка,
      даже притворно всхлипнул, вытирая рукавом ярко-синего длиннополого сюртука
      коричневый лоб.
      Кобылка утратила недавнюю живость, едва лишь повод перешел в руки
      Щукаря. Она пошла за ним, нехотя повинуясь его чрезвычайным усилиям,
      трудно переставляя клешнятые ноги. Только тут цыган засмеялся; оголив
      сплошные и белые, как мел, зубы, крикнул вслед Щукарю:
      – Эй, папаша! Донской казак! Помни мою доброту! Это лошадка мне сорок
      лет служила и тебе еще столько же послужит, только корми ее раз в неделю,
      а то сбесится!.. Мой отец на ней из Румынии приехал, а ему она досталась
      от французов, когда они из Москвы бежали. Дорогая лошадь!
      Он еще что-то кричал вслед Щукарю, влачившему за собой покупку; около
      шатра и между ног цыгана, шумливые и черные, как галки, орали цыганята;
      взвизгивали и хохотали цыганки. А дед Щукарь шел, ни на что не обращая
      внимания, добродушно думал: “Сам вижу, какого живота купил. Кабы деньги
      были, я бы не такую отхватил. А цыган – шутливый человек, веселый, как
      я… Ну, вот и лошадка есть. В воскресенье с бабой на базар в станицу
      примчимся”.
      Но не успел он добраться до Тубянского, как с лошадью стали вершиться
      чудеса… Случайно оглянувшись, Щукарь оторопел: за ним шла не купленная
      им пузатая и сытая кобылка, а худющая кляча с подтянутым брюхом и
      глубокими яминами возле кострецов. За каких-нибудь полчаса она похудела
      наполовину. Сотворив крестное знамение и шепча: “Свят, свят, свят!” Щукарь
      выронил из рук повод, остановился, чувствуя, как хмель с него словно рукой
      снимает. Только обойдя вокруг кобылки, он обнаружил причину столь
      невероятного по быстроте исхудания: из-под мочалистого кобыльего хвоста,
      откинутого черт знает как бессовестно – на сторону и вверх, – со свистом,
      с шипением вырывались спертый воздух и жидкие брызги помета. “Ну, вот это
      – да!” – ахнул Щукарь, схватившись за голову. А потом с удесятеренной
      силой повлек кобылку, уцепившись за недоуздок. Вулканическое извержение ее
      желудка не прекращалось до самого Тубянского, по дороге оставались
      позорные следы. Может быть, Щукарь и добрался бы до Гремячего Лога
      благополучно, если б вел лошадь в поводу, но он, едва лишь поравнялся с
      первым двором хутора Тубянского, в котором жил его кум и было много
      знакомых казаков, решил сесть верхом на купленную лошадь и хоть шагом, но
      ехать, а не тянуть ее в поводу. В нем внезапно проснулись небывалая
      гордость и обычно всегда свойственное ему желание прихвастнуть, показать,
      что и он, Щукарь, теперь выбился из бедноты и едет хоть на плохой, но зато
      на собственной лошади. “Тррр, проклятая! Все играла бы ты!” – свирепо
      вскричал Щукарь, краем глаза видя, что из хаты, против которой он
      остановился, выходит знакомый казак. И с этими словами он дернул
      недоуздок, приосанился. Лошадь его, игравшая и взбрыкивавшая, вероятно,
      еще в своем далеком детстве, на самом деле и не думала играть. Она
      остановилась, понуро опустив голову, поджав задние ноги. “Мимо кума надо
      бы проехать. Пущай поглядит!” – подумал Щукарь и с тем, подпрыгнув,
      навалился брюхом на острую кобаржину лошадиной спины. Тут-то и случилось с
      ним то, о чем впоследствии долго говорили казаки в Тубянском: именно на
      этом месте и претерпел Щукарь неслыханное позорище, предание о котором
      сохранилось до наших дней и уж наверное перейдет к следующему потомству…
      Едва лишь Щукаревы ноги оттолкнулись от земли, а сам он повис на кобыле,
      лежа поперек ее спины и пытаясь усесться верхом, как кобыла закачалась, в
      нутре “ее что-то заурчало, и она, как стояла, так и рухнула на дорогу,
      откинув хвост. Щукарь, вытянув руки, перелетел через дорогу, распластался
      на запыленном придорожнике. Вгорячах он вскочил и, усмотрев, что казак
      видел его срам, поправил дело криком: “Все бы ты взбррррыки-вала!
      Шо-о-орт!” – орал он, пиная лошадь ногами. Та встала и как ни в чем не
      бывало потянулась мордой к увядшему придорожнику.
      Казак, наблюдавший за Щукарем, был большой шутник и весельчак, он
      перепрыгнул через плетень, подошел к Щукарю. “Доброго здоровья, Щукарь!
      Никак, лошадку купил?” – “Купил, да вот трошки кубыть промахнулся,
      норовистая, чертяка, попалась: ты на нее садиться, а она – хлоп и наземь.
      Видать, под верхом ишо не ходила, необъезженная”. Казак, сощурив глаза,
      обошел вокруг кобылки раза два, мимоходом заглянул ей в зубы, совершенно
      серьезно сказал: “Ну, конечно, она – неука! А лошадь, видать, благородных
      кровей. По зубам ей годов пятьдесят, никак не меньше, а вот через то, что
      она благородная, и совладать с ней никто не мог”. Щукарь, видя
      сочувственное к нему отношение, осмелился спросить: “А скажи, Игнатий
      Порфирич, через чего это она так уж дюже скоро похудела? Я ее веду, а она
      прямо на глазах тает; дух чижолый из нее рвется и помет выскакивает, как
      из пропасти. Всю дорогу приследила!” – “А ты ее где купил? Не у цыганов?”
      – “У них, зараз за вашим хутором табором стояли”. – “Ну, так она через то
      стала худая, – пояснил казак, знающий и в лошадях и в цыганах, – что они
      ее перед тем, как продать тебе, надули. Какая лошадка от старости
      превзойдет в тощесть, ей перед продажей встромляют в задний проход
      продырявленную камышину и дуют по очереди всем кагалом до тех пор, покеда
      бока ей разнесет и станет она видом круглая и пузатая. А потом, как надуют
      ее наподобие бычиного пузыря, – зараз же камышину выдернут и на место ее
      встромляют обмазанную смолой тряпку, либо кусок почитки, чтоб дух не
      выходил. Вот и ты такую надутую купил. Затычка-то, должно, дорогой выпала,
      и начала кобылка твоя худеть… Ты вернись, поищи затычку-то… Мы заново
      в момент надуем…” – “Черти бы их дули!..” – в отчаянии вскричал Щукарь и
      кинулся к цыганскому табору, но, выскочив на пригорок, обнаружил, что ни
      шатров, ни кибиток возле речки уже нет. Там, где был стан, полз синий
      дымок непотухшего костра, а вдали по летнему шляху вилась и таяла на ветру
      седая пыль. Цыгане исчезли, как в сказке. Заплакал Щукарь, вернулся.
      Любезный Игнат Порфирьевич опять вышел из хаты. “Я под нее подлижу, чтобы
      она сызнова не упала… от лихости, а ты садись”, – предложил он. Мокрый
      от стыда, горя и пота, Щукарь принял его услугу, кое-как сел. Но его
      бедствиям еще не суждено было кончиться: кобыла на этот раз не упала, зато
      у нее оказался совершенно невероятный скок. Она, как в галопе, выбрасывала
      вперед передние ноги, а задними взбрыкивала, поднимая их выше спины. Таким
      манером пронесла она Щукаря до первого проулка. За время этого бешеного
      скока у него свалилась с головы шапка и раза четыре от страшных сотрясений
      внутри что-то екало и словно обрывалось. “Боже-же мой! немысленно так
      ехать!..” – решил Щукарь, спешиваясь на скаку. Он вернулся за шапкой, но,
      видя, что по проулку спешит к нему народ, сам поспешил назад, вывел
      злосчастную, проявившую столь неожиданную прыть кобылу за хутор. До
      ветряка ему сопутствовали ребятишки, потом отстали. А Щукарь уже не
      осмелился снова сесть на цыганскую “мыслю”, он далеко околесил хутор по
      бугру, но на бугре уморился тянуть за недоуздок и решил гнать кобылу
      впереди себя. И тут-то оказалось, что с таким трудом купленная им лошадь
      слепа на оба глаза. Она шла, направляясь прямо на ярки и канавки, и не
      перепрыгивала их, а падала, потом, опираясь на дрожащие передние ноги,
      вставала, трудно вздыхая, снова шла, причем и шла-то не обычно, а все
      время описывая круги… Щукарь, потрясенный новым открытием, предоставил
      ей полную свободу и увидел: кобылка его, завершив круг, начинала новый – и
      так безостановочно, по невидимой спирали. Тут уж Щукарь без посторонней
      помощи догадался, что купленная им лошадь всю свою долгую и трудную жизнь
      проходила в чигире, ослепнув там и состарившись.
      До сумерек он пас кобылу на бугре, стыдясь днем являться в хутор, и
      только ночью пригнал он ее домой. Как его встретила жена, баба дородная и
      лютая на расправу, что претерпел щупленький Щукарь за свою неудачную
      покупку, – “покрыто неизвестным мраком”, как говорил друживший в ту пору с
      Щукарем сапожник Локатеев. Известно лишь то, что кобыла вскоре заболела
      чесоткой, облезла и в таком неприглядном виде тихо почила на базу однажды
      в полночь. А кожу Щукарь с дружком Локатеевым пропили.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

В мире

Латвия

ЧП

Бизнес

Культура

Mixer

Зеленая Лампа

Спорт